Приёмыши и сила заботы

Прослушайте рассказ Николая Сладкова. Автор дал ему название «Приёмыши». Согласны ли Вы с автором? Приведите примеры из текста, которые подтверждают Вашу точку зрения.

Я сидел на озере, задвинув лодку в тростник. Был полдень ${\displaystyle –}$ тихий
и сонный. По зелёным тростникам лениво ползли золотые солнечные колечки. Как хорошо! Вдруг в тростнике зашуршало. Кто-то продирался сквозь тесные стебли. Вот дрогнули тростники ${\displaystyle –}$ высунулся утиный плоский нос. Это чирок, посмотрел и скрылся.

А вот и его чируша ${\displaystyle –}$ сама озабоченность. Она тихо крякнула
и, упираясь перепончатыми лапами, продиралась вперёд, на чистую воду.
За ней гуськом, по пробитой дорожке, торопились пуховые чирушата ${\displaystyle –}$ хлопунцы лапчатые. Последний ${\displaystyle –}$ самый маленький ${\displaystyle –}$ отстал. Заспешил, подскочил и попал шейкой между двумя стеблями тростника, заклинился
и повис в воздухе. Запищал отчаянно и лапками зашлёпал по воде. Чируша, хлеща жёсткими крыльями по воде, ринулась назад. Схватила чирушонка носом за мягкую шейку, подняла и вынесла на чистую воду. Глупыш
и в материнском клюве пищал и дрыгал ногами.

Много, ох много трудов приняла чируша, пока вывела своих чирушат из болота, где было её гнездо, на открытый плёс. Вот и последнего брыкуна вытащила и пустила на воду. Сама окунула головку, вскинулась столбиком, забила в воздухе крыльями ${\displaystyle –}$ и закрякала что-то своё, радостное… Да вдруг так столбиком и ушла вниз, под воду, захлебнулась на утином полслове.
Её хлопунцы захлопали по воде и бегом лапками по воде помчались
в тростники.

А там, где исчезла чируша, звонко, как ладонью, хлопнул по воде рыбий хвостище. Сердито застучали тростники друг о друга, будто костяные палочки. Вот так сомище! Бедные юнцы-хлопунцы! Как без чируши будете?! Кто сигнал тревоги подаст, кто под крылом согреет?! Кто за шейку из беды вытащит?! И вдруг радостный птичий крик! Чируша стоит на воде, крыльями бьёт и крячет, крячет! Только это другая чируша, не та… Она тоже вывела хлопунцов своих на широкую воду и празднует, и кричит от радости.
И хлопунцы другие: совсем ещё маленькие. Плоские носики, щёчки пухленькие, в жёлтом пушке.

Утица оглянулась по сторонам, помолчала немножко, крякнула ${\displaystyle –}$
и поплыла вдоль стены тростника. И хлопунцы за ней гуськом, один за другим. И все вниз, в воду смотрят: первый раз себя в зеркале увидели. Увидели ${\displaystyle –}$ и сами себе очень понравились.

«Где-то сейчас те сироты-хлопунцы?» ${\displaystyle –}$ подумал я. А они тут как тут! Выплывают из тростника, по воде бьют, спешат вдогонку за утицей. Вот догнали, пристроились к её хлопунцам в хвост тоже гуськом, один за другим. Только росточком чуть побольше, а то бы и не отличить.

Утица задержалась, повернула назад. Каждого утёнка носом тронула, будто пересчитала. И то ли в счёте она слаба, или тут другое что, ${\displaystyle –}$ только не прогнала она чужих утят. Сказала им что-то по-своему, по-утиному, и вся большая семья ${\displaystyle –}$ свои и чужие ${\displaystyle –}$ скрылась в тени нависшего над водой куста ольхи.

Тихая волна от утицы с утятами еле дошла до тростников, где я сидел. По зелёным тростникам снизу вверх до самых серебряных метёлок наперегонки побежали улыбчивые золотые солнечные колечки.

(По Н. Сладкову)