Жауабы: Дети в русской әдебиет

Прочитайте текст и выполните тапсырмалар.

–
И знаете, Павел Иванович!
–
сказал Манилов, явя в лице своём выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента.
–
Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение... Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором...
–
Помилуйте, что ж за приятный разговор?.. Ничтожный Адам,
и больше ничего,
–
отвечал Чичиков.
–
О! Павел Иванович, позвольте мне быть откровенным: я бы с радостию отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь часть тех достоинств, которые имеете вы!..
–
Напротив, я бы почёл с своей стороны за величайшее...
Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние чувств обоих приятелей, если бы вошедший слуга не доложил, что кушанье готово.
–
Прошу покорнейше,
–
сказал Манилов.
–
Вы извините, если у нас нет такого обеда, какой на паркетах и в столицах, у нас просто, по русскому обычаю, щи, но от чистого сердца. Покорнейше прошу.
Тут они ещё несколько времени поспорили о том, кому первому войти, и наконец Чичиков вошёл боком в столовую.

В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в тех летах, когда сажают уже детей за стол, но ещё на высоких стульях. При них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою. Хозяйка села за свою суповую чашку; гость был посажен между хозяином и хозяйкою, слуга завязал детям на шею салфетки.
–
Какие миленькие дети,
–
сказал Чичиков, посмотрев на них,
–
а который год?
–
Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло алты,
–
сказала Манилова.
–
Фемистоклюс!
–
сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.

Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение.
–
Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?
Здесь учитель обратил всё внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс сказал: «Париж».
–
А у нас какой лучший город?
–
спросил опять Манилов.
Учитель опять настроил внимание.
–
Петербург,
–
отвечал Фемистоклюс.
–
А ещё какой?
–
Москва,
–
отвечал Фемистоклюс.
–
Умница, душенька!
–
сказал на это Чичиков.
–
Скажите, однако ж...
–
продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым,
–
в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать, что в этом ребёнке будут большие способности.
–
О, вы ещё не знаете его,
–
отвечал Манилов,
–
у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазёнки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс,
–
продолжал он, снова обратясь к нему,
–
хочешь быть посланником?
–
Хочу,
–
отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо
и налево.

В это время стоявший позади лакей утёр посланнику нос, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля. Разговор начался за столом об удовольствии спокойной жизни, прерываемый замечаниями хозяйки о городском театре и об актёрах. Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только замечал, что они были готовы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот
и смеялся с усердием. Вероятно, он был человек признательный и хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение. Один раз, впрочем, лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза на сидевших насупротив его детей. Это было у места, потому что Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привёл рот в прежнее положение
и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с словами: «Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли»,
–
на что Чичиков отвечал всякий раз: «Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда».

(Н.В. Гоголь, «Мёртвые души»)