Прямой и переносный смысл

Прослушайте текст.

И мы, взрослые, были когда-то малышами, играли в классики, гоняли мяч, нянчили кукол.

В каждом дворе, в каждой компании водились свои атаманы и задиры. Не обходилось без плакс и капризуль. Не все мы радовали сердца родителей хорошими отметками, не всегда помогали взрослым в домашних хлопотах.

В разное время и по разным поводам нас то хвалили и баловали, то бранили и наказывали.

И отзывались о нас по-разному. Чего и как только не говорили о своих и соседских детях наши мамы и папы, дедушки и бабушки. Одни раздавали характеристики, как подзатыльники, коротко и ясно: лентяй, озорник, негодник. Другие… О, другие выражались куда замысловатей.

Мой самый близкий друг, Шурик, любил, оказывается, считать ворон, слонять слоны, бить баклуши и гонять лодыря. Дома он, как о том были наслышаны все в квартале, палец о палец не ударял, чтобы помочь бабушке. Как его только ни корили вернувшиеся с работы родители, как ни выговаривали, а ему всё нипочём. В один из вечеров мы, приятели Шурика, услышали, что на его месте мы давно бы от стыда сквозь землю провалились и что мучили бы нас угрызения совести. А этому что ни толкуй $–$ в одно ухо влетает, в другое вылетает. И таким он, оказывается, был и когда от горшка два вершка да под стол пешком ходил, и теперь, вымахавши с коломенскую версту. Всё с него как с гуся вода и об стенку горох.

$–$ Нет, мать, $–$ заключил однажды отец, $–$ я больше не намерен бросать слова на ветер и сидеть сложа руки.

И он потянулся за ремнём на стене, чтобы Шурику всыпать по первое число, задать баню, снять с него стружку и, в конце концов, показать кузькину мать, а заодно и где раки зимуют…

По правде говоря, дело редко доходило до ремня $–$ его отец был добрейшей души человек. Но эти выражения, порою занятные и смешные, порою приводящие в трепет, зачаровывали нас своей колдовской непостижимостью. Стоило только повторить их, закрыть глаза $–$ и воображение рисовало нам самые фантастические картины.

Ну, к примеру, приведёт отец Шурика во двор мать Кузьки. Ну покажет её нам, что дальше? Съест она Шурика, что ли? Страшна на вид? Подумаешь, нашли чем пугать. Если что $–$ и убежать можно. А потом Кузьке Чуркину наподдать. Пусть лучше со своей мамой дома сидит. И насчёт раков тоже $–$ как это в такую жару зимовать? Зимуют-то они зимой, а до неё еще далеко. А уж когда зазимуют, они и клешней не двинут $–$ спят ведь. Значит, тоже не очень боязно. Но вот когда будут снимать стружку… Да, тут уж твоё дело плохо, друг. И Шурик в моём воображении превращался в этакое бревно, которое укладывали на верстак, а его отец, надев фартук, брал рубанок и… О, бедный Шурик!

Когда мы немножко повзрослели, учительница кое-что нам разъяснила. Так, мы узнали, что Кузька Чуркин был ни при чём, его мама тоже. Просто есть в русском языке очень много выражений, которые употребляют совсем в другом смысле, чем вначале кажется. То есть люди говорят одно, а разумеют другое. Это «двусмысленные» фразы. Один смысл у них прямой, другой $–$ иносказательный, переносный.

(По Э. Вартаньяну)

Тапсырма.

Объясните, почему «выражения, порою занятные и смешные, порою приводящие в трепет, зачаровывали своей колдовской непостижимостью», а воображение рассказчика «рисовало самые фантастические картины».