Решение: Влияние стихов на Лаврецкого

(1)Когда Лаврецкий вернулся домой, его встретил на пороге гостиной человек высокого роста и худой, в затасканном синем сюртуке, с морщинистым, но оживлённым лицом, с растрёпанными седыми бакенбардами, длинным прямым носом и небольшими воспалёнными глазками. (2)Это был Михалевич, бывший его товарищ по университету. (3)Михалевич говорил так же порывисто, как и в молодости, шумел и кипел по-прежнему.

(4)
–
Я, брат,
–
промолвил он,
–
завтра должен ехать; сегодня мы, уж ты извини меня, ляжем поздно. (5)Мне хочется непременно узнать, что ты, какие твои мнения, убежденья, чем ты стал, чему жизнь тебя научила? (6)Что касается до меня, я во многом изменился, брат: волны жизни упали на мою грудь,
–
кто, бишь, это сказал?
–
хотя в важном, существенном я не изменился; я по-прежнему верю в добро, в истину; но я не только верю,
–
я верую теперь, да
–
я верую, верую. (7)Послушай, ты знаешь, я пописываю стихи; в них поэзии нет, но есть правда. (8)Я тебе прочту мою последнюю пиесу: в ней я выразил самые задушевные мои убеждения. (9)Слушай.

(10)Михалевич принялся читать своё стихотворение; оно было довольно длинно и оканчивалось следующими стихами:

(11)Новым чувствам всем сердцем отдался,
Как ребёнок душою я стал:
И я сжёг всё, чему поклонялся,
Поклонился всему, что сжигал.

(12)Произнося последние два стиха, Михалевич чуть не заплакал; лёгкие судороги
–
признак сильного чувства
–
пробежали по его широким губам, некрасивое лицо его просветлело.

(13)Лаврецкий слушал его, слушал... дух противоречия зашевелился в нем: его раздражала всегда готовая, постоянно кипучая восторженность московского студента. (14)Четверти часа не прошло, как уже загорелся между ними спор, один из тех нескончаемых споров, на который способны только русские люди.

(15)
–
Я теперь нашёл, как тебя назвать,
–
кричал тот же Михалевич в третьем часу ночи,
–
ты не скептик, не разочарованный, не вольтериянец, ты
–
байбак, и ты злостный байбак, байбак с сознаньем, не наивный байбак. (16)Наивные байбаки лежат себе на печи и ничего не делают, потому что не умеют ничего делать; они и не думают ничего, а ты мыслящий человек
–
и лежишь; ты мог бы что-нибудь делать
–
и ничего не делаешь; лежишь сытым брюхом кверху и говоришь: так оно и следует, лежать-то, потому что всё, что люди ни делают,
–
всё вздор и ни к чему не ведущая чепуха.

(17)
–
Да с чего ты взял, что я лежу?
–
твердил Лаврецкий.
–
Почему ты предполагаешь во мне такие мысли?

(18)
–
А сверх того, вы все, вся ваша братия,
–
продолжал неугомонный Михалевич,
–
начитанные байбаки. (19)Иной даже гордится тем, что я, мол, вот умница
–
лежу, а те, дураки, хлопочут. (20)Да! (21)А то есть у нас такие господа
–
впрочем, я это говорю не на твой счёт,
–
которые всю жизнь свою проводят в каком-то млении скуки, привыкают к ней, сидят в ней, как... как грыб в сметане,
–
подхватил Михалевич и сам засмеялся своему сравнению. (22)
–
О, это мление скуки
–
гибель русских людей! Весь век собирается работать противный байбак...

(23)
–
Да что ж ты бранишься!
–
вопил в свою очередь Лаврецкий.

(24)
–
Работать... делать... (25)Скажи лучше, что делать, а не бранись, Демосфен полтавский!

(26)
–
Вишь, чего захотел! (27)Это я тебе не скажу, брат; это всякий сам должен знать,
–
возражал с иронией Демосфен. (28)
–
Помещик, дворянин
–
и не знает, что делать! (29)Веры нет, а то бы знал; веры нет
–
и нет окровения.

(30)
–
Дай же, по крайней мере, отдохнуть, чёрт; дай оглядеться,
–
молил Лаврецкий.

(31)
–
Ни минуты отдыха, ни секунды!
–
возражал с повелительным движением руки Михалевич. (32)
–
Ни одной секунды! (33)Смерть не ждёт, и жизнь ждать не должна. (34)
И когда же, где же вздумали люди обайбачиться? (35)
У нас! теперь! в России! когда на каждой отдельной личности лежит долг, ответственность великая перед Богом, перед народом, перед самим собою!