Жауабы: Память о родной земле

Прослушайте текст.

Помню, что я чуть не вскрикнул от радости, когда на пригорке, среди высоких плакучих берёз, показалась старая сенная избушка, тихо дремлющая в косых лучах вечернего солнца.

Позади был целый день напрасных блужданий по дремучим зарослям Синельги. При виде избушки я позабыл и об усталости, и о дневных огорчениях. Всё тут было мне знакомо и дорого до слёз: и сама покосившаяся изба с замшелыми, продымлёнными стенами, в которых я мог бы с закрытыми глазами отыскать каждую щель и выступ, и эти задумчивые, поскрипывающие берёзы с ободранной берестой внизу…

А стол-то, стол! Осел, ещё глубже зарылся своими лапами в землю, но всё так же кремнёво крепки его толстенные еловые плахи, тёсанные топором. По бокам — скамейки с выдолбленными корытцами для кормёжки собак, в корытцах зеленеет вода, уцелевшая от последнего дождя.

Сколько раз, ещё подростком, сидел я за этим столом, обжигаясь немудрёной крестьянской похлёбкой после страдного дня! За ним сиживал мой отец, отдыхала моя мать, не пережившая утрат последней войны…

Рыжие, суковатые, в расщелинах, плахи стола сплошь изрезаны, изрублены. Так уж повелось исстари: редкий подросток и мужик, приезжая на сенокос, не оставлял здесь памятку о себе. И каких тут только знаков не было! Кресты и крестики, ёршистые ёлочки и треугольники, квадраты, кружки… Такими вот фамильными знаками когда-то каждый хозяин метил свои дрова и брёвна в лесу, оставлял их в виде зарубок, прокладывая свой охотничий путик. Потом пришла грамота, знаки сменили буквы, и среди них всё чаще замелькала пятиконечная звезда…

Припав к столу, я долго разглядывал эти старые узоры, выдувал травяные семена, набившиеся в прорези знаков и букв… Да ведь это же целая летопись Пекашина! Северный крестьянин редко знает свою родословную дальше деда. И может быть, этот вот стол и есть самый полный документ о людях, прошедших по пекашинской земле.

Вокруг меня пели древнюю, нескончаемую песню комары, тихо и безропотно осыпались семенники перезрелых трав. И медленно, по мере того как я всё больше и больше вчитывался в эту деревянную книгу, передо мной начали оживать мои далёкие земляки.

Вот два давнишних полуискрошившихся крестика, вправленных в веночек из листьев. Должно быть, когда-то в Пекашине жил парень или мужик, который и букв-то не знал, а вот поди ж ты — сказалась душа художника. А кто оставил эти три почерневших перекрестья, врезанных на диво глубоко? Внизу маленький продолговатый крестик, прочерченный много позже, но тоже уже почерневший от времени. Не был ли человек, носивший родовое знамя трёх перекрестий, первым силачом в округе, о котором из поколения в поколение передавались были и небылицы? И как знать, может, какой-нибудь пекашинский паренёк, много-много лет спустя, с раскрытым ртом слушая восторженные рассказы мужиков о необыкновенной силе своего земляка, с сожалением поставил крестик против его знамени?

(По Ф. Абрамову)

Почему при виде избушки герой-рассказчик забыл об усталости и огорчениях?