Решение: Средство характеристики Раскольникова

Раскольников молча поднял на него своё бледное и почти грустное лицо и ничего не ответил. И странною показалась Разумихину, рядом с этим тихим и грустным лицом, нескрываемая, навязчивая, раздражительная
и невежливая язвительность Порфирия.

–
Ну, брат, если действительно это серьёзно, то… Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже на всё, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всём этом,
–
и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу,
–
это то, что всё-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже… В этом, стало быть, и главная мысль твоей статьи заключается. Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…
–
Совершенно справедливо, страшнее-с,
–
отозвался Порфирий.
–
Нет, ты как-нибудь да увлёкся! Тут ошибка. Я прочту… Ты увлёкся! Ты не можешь так думать… Прочту.
–
В статье всего этого нет, там только намёки,
–
проговорил Раскольников.
–
Так-с, так-с,
–
не сиделось Порфирию,
–
мне почти стало ясно теперь, как вы на преступление изволите смотреть-с, но… уж извините меня за мою назойливость (беспокою уж очень вас, самому совестно!)
–
видите ли-с: успокоили вы меня давеча очень-с насчёт ошибочных-то случаев смешения обоих разрядов, но… меня всё тут практические разные случаи опять беспокоят! Ну как иной какой-нибудь муж али юноша вообразит, что он Ликург…
–
будущий, разумеется,
–
да и давай устранять к тому все препятствия… Предстоит, дескать, далёкий поход, а в поход деньги нужны… и начнёт добывать себе для похода… знаете?

Заметов вдруг фыркнул из своего угла. Раскольников даже глаз на него не поднял.

–
Я должен согласиться,
–
спокойно отвечал он,
–
что такие случаи действительно должны быть. Глупенькие и тщеславные особенно на эту удочку попадаются, молодёжь в особенности.
–
Вот видите-с. Ну так как же-с?
–
Да и так же,
–
усмехнулся Раскольников,
–
не я в этом виноват. Так есть и будет всегда. Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами,
–
чего же беспокоиться?
И ищите вора!..
–
Ну, а коль сыщем?
–
Туда ему и дорога.
–
Вы-таки логичны. Ну-с, а насчёт его совести-то?
–
Да какое вам до неё дело?
–
Да так уж, по гуманности-с.
–
У кого есть она, тот страдай, коль сознаёт ошибку. Это и наказание ему,
–
опричь каторги.
–
Ну а действительно-то гениальные,
–
нахмурясь, спросил Разумихин,
–
вот те-то, которым резать-то право дано, те так уж и должны не страдать совсем, даже за кровь пролитую?
–
Зачем тут слово: должны? Тут нет ни позволения, ни запрещения. Пусть страдает, если жаль жертву… Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть,
–
прибавил он вдруг задумчиво, даже не в тон разговора.